В мире вряд ли найдется много таких городов, как Севастополь. В его истории как в фокусе отразилось волнующее прошлое. Развалины Херсонеса и Графская пристань, Малахов курган и Четвертый бастион, могила лейтенанта П.Шмидта и Сапун-гора — живые памятники этого прошлого. Но только ли прошлого? Когда бродишь по улицам Севастополя, забываешь, где окончилась история и начался сегодняшний день. Об этом думаешь и тогда, когда подходишь к белокаменному зданию Института биологии южный морей, возвышающемуся на Приморском бульваре. Этот институт—столица морской биологической науки нашей страны, одно из самых старых биологических учреждений мира.
1871 год. По инициативе молодого ученого-натуралиста Н. Н. Миклухо-Маклая в Севастополе организуют морскую биологическую станцию. Одновременно такую же станцию создают в Неаполе. Во всем мире начинают понимать, что море сулит человечеству очень многое и его надо по-настоящему изучать.
Интересы Миклухо-Маклая не задержались на Севастополе. Его манили «иные берега, иные дали». В возрасте 48 лет он умер, войдя в историю как выдающийся путешественник, этнограф и гуманист, живший среди папуасов Новой Гвинеи. И мало кто знает, что именно ему обязана Россия своей первой биологической станцией.
Первым директором Севастопольской биологической станции был выдающийся ученый, замечательный биолог-эволюционист, академик А. О. Ковалевский. Когда праздновали столетие станции, превратившейся затем в Институт биологии южных морей, Миклухо-Маклаю и Ковалевскому у здания института поставили бюсты. И символично, что в городе, где воздвигнуты памятники П. С. Нахимову и Э. И. Тотлебену, возвышаются монументы двум ученым. Ибо они по-своему так же прославили город, как прославили его великий флотоводец и инженер.
В 1897 году построили просторное по тому времени здание, украсившее Приморский бульвар. Штат станции был невелик. Работать было трудно. Постоянно не хватало средств, приходилось вести борьбу с тупоумным петербургским начальством. Но ежегодно сюда со всех концов России приезжали ученые. Они исследовали Севастопольскую бухту и прилегающее прибрежье, ставили эксперименты, учили студентов, спорили о судьбах науки. Еще до революции здесь жили и подолгу работали ученые, составлявшие цвет русской гидробиологии,— А. А. Остроумов, В. Н. Ульянин, С. М. Переяславцева, Л. И. Якубова, В.В.Заленский, С. А. Зернов.
После Октябрьской революции Севастопольская биологическая станция превратилась в настоящую Мекку не только морских исследователей, но и множества ученых, использующих морские объекты при решении крупных научных проблем. Ведь все понимали, сколь благодатны морские объекты для изучения самых сложных вопросов общей биологии, физиологии, биохимии и даже медицины. Еще живы были в памяти блистательные наблюдения и эксперименты И. И. Мечникова на морских звездах и других беспозвоночных животных, которые привели к открытию общей теории иммунитета. В 20-х и 30-х годах в Севастополе жили или регулярно приезжали сюда и работали Ю. М. Шо¬кальский, В.И. Палладии, Н.В.Насонов, С. А.Зернов, Л. А.Орбели, Е. М. Крепе, В.Н.Никитин. Каждый из них был своеобразным центром кристаллизации, вокруг которого группировалась талантливая моло¬дежь. Еще и сейчас в разных концах страны приходится встречать ученых, которые с лучезарной улыбкой вспоминают о своих молодых годах, проведенных на Севастопольской станции, о первых шагах в науке, сделанных здесь, о первых исканиях и первых открытиях.
А потом война. В Севастополе она не пощадила ничего, в том числе и биологическую станцию. Когда 9 мая 1944 года в город вернулись наши войска, станция лежала в развалинах. Трудно было представить тогда, что спустя четыре года она не только восстанет из руин, но и начнет широким фронтом исследования, которые выдвинут ее в ряд наиболее выдающихся центров морской биологии мира. И, говоря об этом, нельзя сразу же не упомянуть имя замечательного ученого, организатора и человека, которому станция обязана своим возрождением, а затем и расцветом,— ее бессменного директора на протяжении военных и послевоенных лет, члена-корреспондента Академии наук УССР, профессора В. А. Водяницкого.
За последние тридцать лет деятельность Севастопольской биологической станции, а затем Института биологии южных морей АН УССР, в который была преобразована станция, неразрывно связана с развитием экологии. Экология родилась в конце прошлого века как наука о взаимоотношении организмов со средой обитания. Но организмы в природе сами по себе не существуют. Значит, изучать в природе нужно не отдельные организмы, а популяции и еще более крупные объединения животных и растений. Невозможно представить себе существование живых существ без неразрывной связи с географической средой. Поэтому одно из важнейших направлений экологии в наше время — изучение закономерностей жизнедеятельности надорганизменных живых систем (популяций, видов, сообществ, биогеоценозов) в тесном взаимодействии со средой обитания. В предмет экологии входит изучение организации (структуры) и функционирования сложных биологических систем (динамики, их численности, продуцирования живого вещества, биологических ритмов и т. д.).
Развитие экологии указывает на то, что коренным образом изменился не только уровень наших знаний в этой области, но и наше отношение к географической среде. До последнего времени человек мало задумывался над необходимостью бережного отношения к природе. И только теперь, когда влияние его на природу (большей частью неблагоприятное) стало слишком уж ощутимым, человек понял, как необходимо серьезно изучать всю систему организации природы и ее жизнь. И он призвал на помощь себе экологию.
Теперь следует хотя бы вкратце упомянуть о том, во что же вылилась за последние десятилетия исследовательская деятельность севастопольского научного коллектива.
Начнем с самых старых, традиционных профессий. Ботаники и зоологи досконально изучили флору и фауну Черного моря и сопредельных морей. Выпущены многотомные определители-справочники, которые стали настольными книгами морских биологов самых разных специальностей. Гидрологи и гидрохимики исследовали динамику черноморских вод и химическую базу развития жизни. Гидробиологи проследили пищевые цепи в Черном море и работают над созданием единой математической модели продукционных процессов в южных морях. Было сделано интересное открытие, установившее особую роль поверхностного слоя моря в продуцировании живого вещества. Физиологи изучают обмен веществ морских животных, биохимики — их химический состав. Ихтиологи — созревание, нерест, миграцию рыб. Создается стройная картина биологических процессов, происходящих в Азовском, Черном и Средиземном морях. И недалек тот день, когда на основе проведенных исследований можно будет разработать мероприятия по созданию управляемых морских хозяйств, потому что будущее
морей — это продуманное хозяйство, а не собирание того, что бог пошлет.
Когда-то люди не умели обрабатывать землю и выращивать животных, они существовали за счет охоты и сбора диких плодов. Примерно на этом уровне находимся мы сейчас в эксплуатации природных богатств морей и океанов. Но это еще не все. В последнее время в связи с бурным ростом промышленного производства во всем мире увеличилась опасность радиоактивного загрязнения морей и океанов, а загрязнение нефтью и сточными водами стало печальной реальностью. Выяснить масштабы этих неблагоприятных воздействий и научиться устранять их—одна из важных задач ученых института. Для большинства морских биологов, приезжающих в Севастополь, встреча с Институтом биологии южных морей (а раньше со станцией) всегда волнующее событие. Об этом не стесняются говорить даже маститые ученые. Слишком много связано с институтом в прошлом и настоящем морской биологии. Ну а новички, делающие в науке первые шаги... Я помню свой первый приезд в Севастополь в конце весны 1955 года. Я всего около двух лет работал сотрудником Азово-Черноморского института морского рыбного хозяйства и океанографии в Керчи. И отправился в одну из первых научных командировок.
Было свежее, кристально ясное и чистое утро, каким оно часто бывает в Крыму. С легким чемоданчиком взбирался я от вокзала по улицам вдоль Южной бухты, и город, выстроенный из белого инкерманского камня, казалось, улыбался мне. Через площадь Нахимова я вышел к Приморскому бульвару. На массивных чугунных решетках были выкованы три буквы: «СБС» (сокращенное название Севастопольской биологической станции). В глубине бульвара возвышался настоящий экзотический лес. Это был сквер, непосредственно примыкавший к станции. Каких там только не было растений! Яркие цветы и незнакомые деревья образовывали причудливый, манящий ландшафт. Посреди сквера журчал фонтан. Около фонтана стояли скамейки. Вокруг была разлита тишина, которую казалось кощунственным нарушить громко сказанным словом. Я отворил калитку и робко вошел в сквер. Сквозь густую зелень проглядывало внушительное трехэтажное здание. Чтобы войти в него, нужно было спуститься по довольно крутой каменной лестнице к массивным дверям. У дверей лежала каменная плита, по которой журчала вода. Она напевала какую-то тихую песнь. А на самой плите были выбиты латинские буквы, складывающиеся в доброе слово «Salve». И я почувствовал, что вхожу в храм.
Прошли годы. Институту стало тесно в некогда внушительном помещении. Решили сделать к нему с двух сторон две большие пристройки и расположить их перпендикулярно к основному зданию. Кроме того, спроектировали демонстрационный аквариум, который должен был быть расположен под землей, как раз на том месте, где находился сквер. И в сквер пришли экскаваторы и бульдозеры. «Плакала Саша, как лес вырубали»,— произнес один из старых сотрудников. Спустя два года это место больше нельзя было узнать. Исчез сквер, исчез фонтан и даже плита с добрым словом «Salve». Теперь здание института со стороны Приморского бульвара имеет вполне современный вид. К нему ведет открытая широкая аллея. Но я пишу обо всем этом не для того, чтобы пролить слезу. Мы в нашей жизни во имя настоящего и будущего довольно часто жертвуем прошлым. Иногда это бывает недостаточно обоснованно, а иногда и необходимо. Скорее всего во имя расширения института необходимо было пожертвовать сквером. Друго¬го выхода не нашли.
Для всех, кто работает в институте, изменение его внешнего облика, пожалуй, имело и в некотором смысле символическое значение. Оно означало конец старой станции с ее несколько патриархальным укладом, небольшим штатом сотрудников, плохой аквариальной. С новым обликом было связано превращение станции в институт, бурный рост кадров, числа научных проблем и уровня исследований.
Лишь со стороны моря в облике здания не произошло перемен. Оно высится прямо над главным Севастопольским рейдом и чем-то отдаленно напоминает Михайловский равелин, расположенный напротив, на Северной стороне. Когда выходишь на просторный институтский балкон, буквально под тобой расстилается и плещется море. И чувствуешь себя как бы на мостике корабля. Но почему «как бы»? Ведь Институт биологии южных морей был и остается флагманским кораблем нашей морской биологии. И ему, как настоящему кораблю, хочется еще и еще раз пожелать счастливого плавания!
